Война против нашего государства отражается, в первую очередь, на людях. Но далеко не все могут самостоятельно справиться с переживаниями и страхами. Бесплатно помогать им в этом взялись психологи и психотерапевты. О том, как это происходит в Херсоне, мы узнали у практического психолога, гештальт-терапевта, председателя Херсонского отделения Украинского союза психотерапевтов, магистра психологии Оксаны Кудри.Оксана Ивановна, как давно появилась ваша служба психологической помощи?
– Появилась еще в январе минувшего года, во время событий на Майдане. Сперва она была только в Киеве, потом службы стали открываться по областям. Образовалась команда до 20 человек. Мы провели несколько семинаров для психотерапевтов. Потом появилась идея горячей линии. Нам сам телефон и номер подарила сотрудница одного из мобильных операторов.
Нам звонят со всей Украины и не только с просьбой психологической помощи. Сперва помогали только людям с Майдана, потом переселенцам из Крыма. А когда началась АТО, стали помогать и военным. Мы, например, сопровождали ребят на заблокированных в Крыму судах. Мы постоянно с ними созванивались, но не говорили, что мы психологи. Говорили, что мы просто волонтеры, потому что люди по-разному воспринимают нашу специальность. Также сопровождали семьи погибших на Майдане и на Донбассе.
И как люди воспринимают предложение о подобной помощи?
– Наши люди не готовы к психологической помощи. Они путают, что такое психолог и психиатр. И почему-то считают, что если ты пошел к психологу – то ты больной. А с латинского частичка “пси” означает душа. Людей обращается не так много, как нам бы хотелось. С начала минувшего года – человек 150. Я знаю, что нас многим рекомендуют. Но доходит к нам очень маленький процент людей. Но радует другое: по исследованию американских ученых, только у 26% бойцов развивается посттравматическое расстройство личности. Наши коллеги из Николаева издали брошюру “Памятка бойца”. Мы ее немного подредактировали и передали военным в Чаплынском районе, “Правому сектору”. Сейчас еще передали в военкоматы. Там описаны разные реакции на страх, о которых ребята просто не знают. Например, ступор, паника, истерика. И эти реакции – нормальные.
Семьи и бойцы сами к вам приходят или “за ручку” приводят?
– Все должно происходить добровольно. Иначе эффективности не будет – сработают защитные реакции. Очень низкий процент доходит. С одной стороны, я надеюсь, что они сами смогут справиться со своими переживаниями. Но с другой стороны – это показатель уровня нашей культуры. Психическим здоровьем просто не занимаются. Ведь продажа лекарств – самый прибыльный бизнес, после торговли наркотиками и оружием. Да и нездоровыми людьми легче управлять. В основном, в группы приходят женщины. Сейчас более активно стали приходить переселенцы с Крыма. Но мы этого ждали – прошло полгода, люди постепенно адаптировались. И только сейчас начинают осознавать, что же произошло. Приводят много деток из семей погибших в зоне АТО.
А что наши солдаты называют для себя самым сложным?
– У меня были ребята, вернувшиеся из Иловайского котла. Они говорят, что самое сложное после такого – общение со своей семьей. Потому что родные и близкие по-своему воспринимают все происходящее: кто-то все время плачет, кто-то окружает чрезмерной опекой. Поэтому мы сейчас создали группу для жен, невест и матерей ребят, вернувшихся из зоны АТО. Также планируем приглашать туда юриста, чтобы он отвечал на интересующие их вопросы.
Украина за все годы независимости не знала ни одной войны. А потом возник конфликт на Донбассе. И перестраиваться пришлось всем, в том числе и психотерапевтам.
– У нас в стране нет системы работы с военными. У нас нет опыта работы во время боевых действий. Поэтому мы обращаемся к израильскому и американскому опыту. Например, бойцы не должны выезжать на ротацию дальше 20-километровой зоны от линии фронта. Израильские психологи провели эксперимент – взяли ребят с фронта, отправили их в круиз на лайнере. Так потом 99% из них не захотели возвращаться на войну.
Когда боец приезжает в отпуск домой, он видит, что у нас тут все спокойно, жизнь идет своим чередом. Боец начинает задумываться – а что я делаю на войне? Я смотрела видео, как снарядом разорвало одного из защитников Донецкого аэропорта. Так ребята смогли найти только его бедренную кость и под обстрелами вынесли ее и передали, чтобы их друга смогли похоронить. На фронте другие ценности. Парни, которые в первую волну пошли добровольцами, находились в просто ужасном психологическом состоянии. Армия ими не занималась, обеспечения нет. И ребята просто стали пить. Сейчас это очень большая проблема. Поэтому очень важно учить ребят расслабляться. Если сравнить с ездой на машине, то они сейчас постоянно давят на газ. А должен включиться тормоз, иначе потом он просто не сработает. Есть опасность, что домой вернутся бойцы, работающие без тормоза. Многие из них просто не будут знать, как можно жить без оружия в руках. Хотя европейские эксперты говорят, что украинские психологи и волонтеры справляются. Порой даже интуитивно.
А как помогаете переселенцам?
– С ними особая система работы. Психолог должен находиться в той среде, где они живут. То есть, если люди живут в каком-то селе, то психолог должен жить с ними и сперва быть просто соцработником. И уже спустя определенное время может предлагать какую-то психологическую помощь. У нас просто нет возможности, чтобы специалист жил там месяц. Переселенцы обращались к нам с депрессивными состояниями. Люди утратили место жительства, работу, все, что у них было. У взрослых появляется бессонница, у детей – энурезы, плаксивость, излишняя возбужденность, дети замыкаются, становятся неразговорчивыми.
В работе с переселенцами есть еще одна особенность. Они пришли на занятие, получили помощь и ушли. Не потому, что им достаточно. Они по-человечески не могут принять больше. Им неловко из-за того, что они ничего не могут дать взамен.
Ко мне приходил переселенец, который потерял все. И сейчас его вроде приняли на новом месте, он осваивается, пытается начать новую жизнь. Но ему постоянно указывают на то, что приехал с Донбасса. И что его место не тут, а на фронте. А к бойцам – уважение и доверие. Они мужчины, они сильные, им сложно, но они справляются. Отчасти, это их выбор. А у переселенцев выбора не было, тем более у детей? Они оказались заложниками ситуации. Они беспомощны и в отчаянии. Детская психика так устроена, что все переживания она умеет “сплющить”, уменьшить до минимальных размеров. Если психика не будет этого делать, то ребенок просто не переживет эту боль.
И сколько длится такая терапия?
– Все зависит от особенности структуры личности и интенсивности состояний. Бесплатное консультирование предоставляется от 3 до 5 раз. Иначе у специалиста может произойти так называемое выгорание. То есть эмоциональное истощение, нарастающее безразличие к работе. Волонтеры должны меняться раз в три недели, хотя бы раз в месяц. Иначе идет вторичная травматизация – психолог повторно переживает проблему клиента. Мы ведь находимся в той же среде, мы переживаем все то, что переживают остальные. Поэтому психологам и психотерапевтам тоже иногда нужна помощь. Для этого есть специалисты супервизоры. У меня был опыт, когда я работала с ребятами из-под Иловайска. И я поняла, что не могу справиться со своим чувством вины. И обратилась к супервизорам. Поэтому я просто не знаю, как все наши волонтеры в стране со всем справляются.
А как помочь человеку осознать, что у него больше нет рук или ног…
– У нас нет опыта работы с людьми, которые потеряли конечности на войне. Любое вмешательство в тело – это травма. Даже зуб вырвать – это травма, которую человек переживает. В Англии после войны для людей, которые лишились рук и ног, врачи разработали танцевальную терапию. У нас же в стране не налажена такая система работы. Есть большая вероятность того, что такие люди могут искать помощи в различных зависимостях.
Я так понимаю, что души наших воинов и переселенцев спасают только волонтеры?
– Не могу промолчать о нашей государственной системе. Она к такой работе не готова – нет финансирования, нет каких-либо проектов. Проекты приходится писать самим психологам и психотерапевтам. А это сложно, ведь они не только волонтеры – у них есть и основное место работы.
А можно сказать, что из-за столь печальных событий в Украине, в людях что-то изменилось?
– Во-первых, это подъем патриотизма и национального самосознания. Из-за сложившейся в стране ситуации я стала замечать, что люди поменяли отношение к жизни. Многие отбросили страхи, внутренние переживания, сомнения. И стали делать то, что давно хотели. Когда люди увидели столько смертей, они осознали, что жизнь – конечна. Надо помнить, что война закончится. И жизнь продолжается.
Елена Пименова, "Вгору"
